Киприан Шахбазян (kiprian_sh) wrote,
Киприан Шахбазян
kiprian_sh

Categories:

Тарковский.

Прочитал пост уважаемой mmekourdukova о Тарковском: http://mmekourdukova.livejournal.com/160402.html
И вспомнил свою старую статью о нем, написанную году так 87-м и опубликованную в каком-то студенческом журнале в начале 90-х. Многое изменилось, но главное, наверное, статья передает верно. В главном я и сейчас ее считаю правильной.
--------------------------------------------

Предлагаемая статья была написана на заказ для альманаха "Кубань" много лет назад и тогда же, после отказа главного редактора ее печатать, предложена ряду местных изданий. Но это было время перестройки, время бурных политических страстей. Нет, нам не отказывали, но просили подождать. Услышав на очередной вопрос о судьбе рукописи возбужденное: "Да кому это сейчас нужно?", мы забрали ее и положили по многолетней привычке в стол. Ждать.
Авторы намеренно не проводили конъюнктурной правки. К сожалению, многие проблемы до сих пор не решены, а вопросы не устарели.
К. Шахбазян, М. Черкашина.



«...С НАДЕЖДОЙ И ВЕРОЙ»
Творчество Андрея Тарковского в контексте кризиса культуры XX столетия. Некоторые предварительные замечания



А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь. Но любовь из них больше (1 Кор. 13:13).

Наше дело прилагать все усилия для спасения, но спасает только Христос.
Протоиерей Родион Путятин.


Сказано уже много слов об Андрее Тарковском. Что же заставило нас вступить в разговор? Не желание ли отдать дань моде, стать причастными беседе милых, умных и тонких людей о предмете, пользующемся неизменной благосклонностью читателя? Вопросы эти — не кокетство авторов, мы действительно задаемся ими: слишком часто в последнее время пишут о Тарковском, слишком выгодно само по себе обращение к теме его судьбы и творчества. Но острая неудовлетворенность уровнем разговора убеждает нас в необходимости сказать о том, что остается вне обсуждения искусствоведов и критиков, но что представляется нам исключительно важным, а может быть, и единственно важным и достойным быть обсуждаемым. Существует реальная опасность, что многочисленные исследователи творчества режиссера не только сами запутаются, но и запутают своих читателей в сплетении надуманных, бессмысленных эстетических и политических антиномий: "формалист—реалист", "диссидент—советский человек", "космополит— патриот", "созерцатель—демиург", "эстет—моралист" и т.п. Духовная ситуация в мире не так благополучна, чтобы предаваться эстетическим или политическим дискуссиям. И Тарковский понимал это, кажется, более многих. Средствами искусства он ставил и пытался разрешить "последние вопросы" человеческого духа бытию. Эстетический, а тем более, политический взгляд на его творчество ни в каком случае не должен быть принят за основополагающий. Это уведет нас в частности, не заслуживающие внимания. Только задаваясь вместе с Тарковским "последними вопросами" и ища на них ответы, мы сможем осмыслить слово, которое нам было сказано. Между тем, слово это миру уже прозвучало, и, как мы надеемся показать ниже, оно достаточно значительно, оно достойно быть услышанным и понятым.

В своем последнем интервью Андрей Тарковский сказал: "Мне кажется, что человечество создано для того, чтобы жить. Жить на пути к истине. (...) Подлинный художественный образ должен выражать не только поиск бедного художника с его человеческими проблемами, с его желаниями и потребностями. Он должен отражать мир. Но не мир художника, а путь человечества к истине". Тарковский чрезвычайно актуален сегодня именно потому, что свидетельствовал об истине, как он ее понимал; он созвучен нашим поискам, нашим обретениям, нашим поражениям и победам. Ибо обращение к истине, вопрошание об истине актуальны всегда.



***

Духовную ситуацию в мире, неблагополучие которой ощущает все больше людей, можно было бы охарактеризовать так: опасность тотального нигилизма. Еще совсем недавно у нас поворачивался язык говорить о "здоровом скепсисе", о "целительности сомнений". Еще совсем недавно интеллигенция упивалась диссидентством и нон-конформизмом, думая, что обретает истину, отрицая ложь. Рушился мир, рушились последние основы бытия человеческого духа. А мы, словно детскому греху, сладострастно предавались инако-мыслию. В росте нигилистических настроений виноваты вовсе не одни бюрократы, как нередко нам сегодня пытаются растолковать современные революционеры, в очередной раз выдавая глубинные трагические противоречия за вульгарную борьбу интересов. Виновны в большой мере и деятели культуры, причем не только "продажной официальной культуры", но и "контркультуры" тоже. Контркультура уже по самому названию есть пафос лишь отрицания и разрушения. Против чего бы ни была направлена энергия отрицания — против тоталитарного мира или мира буржуазного, — контркультура способна прямую зависимость заменить на иную, в пределе — негативную, но и только. В этом смысле даже чисто формальное сходство произведений советских и западных "левых" говорит о сходстве отрицаемого и здесь, и там (ибо если плоды отрицания схожи, то отрицается одно и то же), наверное, можно говорить, что различие, которое мы видим сейчас, есть только различие временное и поверхностное.

Таким образом, и "созидатели" двух по-видимому противоположных образов жизни — советского и западного, и "разрушители" пребывают в некой единой системе и неспособны вырваться из нее. Если отрешиться от политических различий (а все идет к тому, что вскоре они станут малозначительными), то духовная ситуация на Западе и у нас стремительно сближаются. Разными путями, но мы шли и идем к одному[1].

Однако человек не может существовать в мире тотального нигилизма. Собственно, мир такой — уже не человеческий мир. Если человек не может опереться на истину, то он станет искать ей замену — хотя бы иллюзию истины. Поэтому на протяжении века люди пытались обрести ту или иную опору, создать себе того или иного кумира, создать тот или иной культ. Таковыми культами были: культ индивидуализма, культ коллективизма, культ отдельной обоготворенной личности, культ материального изобилия, культ культуры, культ цивилизации, культ науки, культ национальной исключительности, культ растворения в безличном абсолюте, пришедший с востока, и многие другие. XX век уникален количеством сотворенных кумиров, он как бы сконцентрировал все искушения человеческого духа за всю предшествующую историю.

Искушения преодолевались (но только затем, чтобы поддаться новым), кумиры разбивались (и творились заново), культы развенчивались (и уступали место другим), и всякий раз человеческий выход ввергал людей в еще большее рабство у иллюзий. Процесс этот продолжается и сегодня. Но растет осознание бессмысленности попыток обрести выход, поклоняясь прежним кумирам, осознание их ложности[2]. Торжество тотального нигилизма неизбежно наступает тогда, когда, видя иллюзорность прежних кумиров, люди не видят Истины; видя иллюзорность прежней жизни, не могут обрести подлинного бытия. Нужно отчетливо понимать грозящую опасность: на смену иллюзиям приходит нигилизм (и уже почти пришел), на смену нигилизму придет новая иллюзия. Боимся показаться смешными, но скажем, ибо слишком тревожно на сердце: на смену такой силы нигилизму, который мы знаем сегодня, может прийти только невиданной еще силы иллюзия, невиданный еще кумир, невиданное искушение для душ человеческих. И перед лицом грядущего искушения померкнут и все прежние искушения, и их отрицание. Устоит только Истина.

Вопрос о творчестве Андрея Тарковского (как, впрочем, и вопрос о кризисе культуры XX века) есть преимущественно вопрос религиозный. И, нам представляется, он должен быть разрешен именно на религиозной почве.

Творчество Тарковского есть мучительный путь преодоления уныния, отчаяния, пессимизма и растерянности культуры XX века — путь интеллигента через ошибки и заблуждения этой культуры, через развенчание всех ложных выходов, которые она предлагала. К тому единственному выходу, который наполняет дух человеческий совершенной правдой, утоляет жажду "водой живой". И потому так ценно для нас его наследие — духовный опыт художника, не остановившегося на отрицании мира, но возлюбившего истину мира, а значит, участвовавшего в спасении мира.

В фильме "Андрей Рублев" ("Страсти по Андрею") звучат великие слова Нового Завета, слова Апостола Павла о любви: "Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится. Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Не радуется неправде, а сорадуется истине; Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится" (1-е Кор. 13: 4-8)[3].

"А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь. Но любовь из них больше",— так заканчивает Апостол Павел.

Еще не имея веры, а лишь тоскуя по ней, не имея надежды, лишь надеясь надеяться, Тарковский любил. Любовь спасала и спасла душу Тарковского, вывела его к свету, уберегла в самые страшные минуты сомнений и уныния. Бог, открывшийся Тарковскому в первую очередь как любовь, не допустил его впасть в грех ненависти и отрицания. "Бог есть любовь".

Так много было упреков после выхода "Андрея Рублева" на экраны. Автор, дескать, увидел лишь грязь и подлость на русской земле, из великого иконописца сделал больного рефлектирующего интеллигента, нашего современника, лишенного здоровых народных корней, показал чуждого народному духу "демиурга"; да ведь чуть ли не "вольного каменщика" вместо монаха! Существо этих упреков коренится в давнем, уже более столетия длящемся споре о прошлом России. Сторонники идеализации прошлого увидели в фильме противопоставление "гения" и "косной массы", "творца" и "народа" и, разумеется, возмутились. Сторонники очернения увидели, в принципе, то же — и, разумеется, обрадовались.

Какого же рода противостояние на самом деле присутствует в фильме? Лжи мира и правды мира, уродства его и красоты, ненависти и добра. Тарковский бесстрашно говорит вслед за Апостолом Иоанном: "Весь мир лежит во зле" (1-е Иоан. 4:19). Мир не есть зло, но лежит во зле. Добро, красота и истина не даны в мире непосредственно, но прозреваются[4]. Нужен труд прозрения, основывающийся на любви, вере и надежде.

Не думаем, что Тарковский в те годы имел веру и надежду, хоть приблизительно равные вере и надежде св. Андрея Рублева[5]. Но он имел любовь и сострадание миру. Ибо только любовь могла привести режиссера к финальным кадрам фильма, где все примиряющим, все просвещающим, все искупающим свидетельством христианской любви возникают творения иконописца — плод труда человека, прозревшего горний свет...

Творчество Тарковского есть непрестанное взывание de profundis к этому свету. И вместе с тем творчество Тарковского — свидетельство того, как мучителен и тяжек путь из бездны даже для сердца, исполненного любовью. Тарковскому было определено испить отчаяние полной мерой. Ему предстояло показать, как возможно в нашем мире прозреть и воплотить то, что сумел прозреть и воплотить cвятой Андрей Рублев. И не победы ждали режиссера на пути его.

Что есть "Солярис", как не отчаянная попытка осуществить любовь, создав ирреальные, фантастические, экспериментальные условия? Что это, как не горькая констатация обреченности любви? В финальной сцене "Соляриса" герой встает на колени, припадая к ногам отца, припадая к отчему дому, словно блудный сын из Евангельской притчи. Но мотив этот исполнен безнадежности: побеждает безличный, сверхличный Океан.

Тарковский должен был "вернуться на Землю", обратиться к прошлому своему, припасть к нему. Он попытался сделать это в " Зеркале". Но что есть "Зеркало", как не покаяние человека, разрывающегося от любви, не могущего любовь воплотить?[6] Покаяние без надежды.

Покаяние без надежды. Любовь без надежды. Возвращение без надежды. Не в "Андрее Рублеве", а в "Солярисе" и в "Зеркале" показал нам Тарковский несчастную судьбу современного интеллигента. И не только показал, но во многом и разделил. Он был причастен судьбам великих страдальцев, великих слепцов — своих собратьев по искусству: Антониони, Бергмана, Феллини[7].



***

"Они же ни во что не верят! У них же орган этот, которым верят, давно атрофировался!" — в этих словах Сталкера слышится боль Тарковского о своих собратьях и о себе. Фильм "Сталкер" явился обвинением интеллигенции в духовном бесплодии. Безблагодатная культура как путь, как возможность осуществить любовь в мире, была Тарковским отвергнута. "Главное — верить!" — такова мольба Сталкера к Писателю и Профессору. "Господи! Пусть они посмеются над своими страстями", — молит Сталкер за этих двоих, за всех, кого он водит в Зону"[8]. Ожидает ли ведомых в конце пути действительное чудо просвещения? Знает ли сам Сталкер — путь?..

Фильм пронизан двойственностью. Цитаты из Нового Завета соседствуют с текстами из Лао Цзы; образы фильма — путь, вода, дом (бывшая клиника) — могут быть трактованы и с традиционной христианской, и с восточной точек зрения, сам образ Зоны может восприниматься как развернутая метафора Царствия Божия внутри человека, к которому лежит путь его, но и как Дао даосов. Двойственность выхода, чаемого в фильме, заключается в соединении изначально несоединимого — христианства и даосизма. При определенной близости нравственного учения христианства и даосизма объединение их всегда будет внешним и поверхностным. Существует глубокое внутреннее противоречие между этими религиями, противоречие непреодолимое: христианство благовествует о Боге вочеловечившемся, принявшем униженно и смиренно "зрак раба", и только в нем ищет спасения; даосизм говорит о пути человека к божественному сознанию, божественному состоянию. Христианство смиренно и полагается на милость Божию, даосизм горд, полагается на силу человеческую. Христианство обращено к благодати Божией; даосизм принципиально безблагодатен, утверждает само-стояние человека. На слова Писания: "Невозможно человеку, возможно Богу" (Лк. 18:27) — даос ответил бы: "Человеку возможно все"[9].

Тарковский как бы не хочет замечать этого противоречия. Впрочем, возможно, он надеялся, что силой любви удастся выплавить из противоречий примиряющее все единство. Действительно, единство любви сохранилось. Однако оно не явилось результатом соединения религий, а уже было изначальной направленностью души Сталкера. Соединения же с душами ведомых не произошло. И — мы узнаем из слов Сталкера — не происходило никогда.

О своем герое Тарковский как-то сказал, что комнату, в которой должно было случиться чудо, тот выдумал, что на самом деле никакой комнаты нет. Не в этом ли все дело? Голос за кадром читает из Евангелия: "…и разговаривали между собой о всех сих событиях. И когда они разговаривали и рассуждали между собою, и сам Иисус, приблизившись, пошел с ними; но глаза их были удержаны, так что они не узнали его" (Лк. 24:14-16). В контексте фильма слова об "удержании глаз" относятся скорее всего к Писателю и Профессору. Но мы вынуждены, должны распространить их и на Сталкера. Ибо только тем, что "глаза его были удержаны", можно объяснить бессмысленный путь к миражу, к порождению отчаявшегося разума — комнате, которой нет. Сталкер терпит поражение потому, что, отрекшись от кумиров Писателя и Профессора, он, в свою очередь, тоже сотворил кумира. Любовь Сталкера к миру не спасает мира, вера, исповедуемая Сталкером, остается лишь абстрактной энергией, невоплотимым напряжением воли, призыв к молитве остается призывом стать на колени перед самой потребностью молиться, надежда его скорее похожа на отчаяние. Соединения веры, надежды и любви в единую гармонию, в одно, не произошло.

Поражение Сталкера есть поражение Тарковского. Поражение это должно было неизбежно породить в Тарковском ощущение гибели мира. Мотив Апокалипсиса звучит уже в "Сталкере": "...я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачным, как власяница, и луна сделалась, как кровь" (Откр. 6:12),— слышим мы голос за кадром. Проблема апокалипсиса, то есть откровения о последних судьбах мира, — одна из центральных в фильмах позднего Тарковского. Отчаяние привело его к ложному пониманию этой проблемы. Книга Иоанна Богослова открывалась Тарковскому только страницами, описывающими горе, страдание и смерть. Сколько же искушений надо преодолеть современному человеку, сколько мук выстрадать, чтобы с покорностью и радостью услышать в апокалипсисе обетование о "новом небе и новой земле", чтобы воскликнуть вслед за Апостолом Иоанном: "Ей, гряди, Господи!" Ощущение приближающегося конца мира и невозможность твердой уверенности в том, что конец мира — не смерть, а возрождение к жизни вечной, привели Тарковского к идее отрицания конца и к идее спасения мира сего. Не умея уповать на Всевышнего, он решился искать спасения средствами человеческими[10].



Окончание следует.
Tags: Богословие, Культура, Тарковский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments