Киприан Шахбазян (kiprian_sh) wrote,
Киприан Шахбазян
kiprian_sh

Проверка

Я хотел рассказать об одной «московской проверке» в нашем полку. Толчком послужило воспоминание о смешном эпизоде на строевом смотре. Полк выстроился для проверки внешнего вида в шеренги, стоящие в двух шагах одна от другой. Между шеренгами ходил московский начальник с сопровождающими из Округа и дивизии. Время от времени он останавливался около какого-то бойца. Мог заставить снять сапог, посмотреть, правильно ли намотаны портянки; мог приказать открыть стоящий в ногах у бойца вещмешок; мог приказать вывернуть все карманы. Когда он останавливался напротив бойца, тот должен был четко отрапортовать: «Рядовой Такой-то! Жалоб, заявлений не имею!». Теоретически могли быть и жалобы, и заявления. Но практически все было пустой формальностью. И вот проверяющий — невысокий, жилистый генерал-майор — остановился напротив моего брата. Тот бодро доложил:
— Рядовой Шахбазян! Жалоб, предложений не имею!
Стоявшие рядом солдаты захмыкали. Наши начальники обреченно застыли. Генерал смотрел на Гришу в упор. Он стоял как-то одновременно врастая в асфальт плаца и вырастая из него. Через минуту угрюмого жесткого рассматривания он, раздельно вбивая слова в голову идиота и мудака, произнес:
— В твоих... предложениях, ...б твою мать, ... армия... не нуждается...
Потом он вдруг расслабился и засмеялся. Засмеялись и все сопровождавшие. Мы заулыбались. Ну, братка, понятно, смеяться/улыбаться не стал.
Вот эта сценка напомнила мне о той Проверке. Было еще много-много интересного. Я и хотел написать о чем-то таком...
Однако меня повлекло куда-то в сторону.
...............................................................
Где-то в бумагах у меня хранится Командировочное предписание, выданное рядовому Шахбазяну К.Г. Особым отделом дивизии. В нем сказано, что рядовой Шахбазян К.Г. (такое же Предписание было у брата) направляется в город Ереван для выполнения секретного специального задания. Задание заключалось в закупке коньяка для штаба дивизии.  Вот такая служба...
Подобных «командировок» и «отпусков» (в Краснодар или Ереван) у меня набралось к дембелю несколько месяцев в совокупности. Я еще расскажу об этой стороне службы художника в армии. И я расскажу, например, что такое Проверка, когда с вечера объявляется «внезапная тревога в пять утра», когда солдаты едят на досках, потому что в столовой расставлена красивая посуда по столам, и их близко к ней не подпустят, пока не приедет Проверяющий. Я расскажу, что такое полк, построенный на землячестве, по сравнению с которым дедовщина — баловство. Я расскажу, как командир полка на построении громогласно объявляет, что отстрелявшиеся на «отлично» дембеля уйдут домой к 7-му ноября. А я стою, ухмыляюсь. Я-то знаю, что на дембель уже ушли те, кто просто заплатил деньги. Я расскажу, как переодевал в джинсы, извлеченные из багажника нашей с братом и Миграном «тройки», золотопогонное начальство, потому что в интуристовский Петровский Причал в форме не пускали...
Это, как и многое другое, кстати, будет полезно некоторым фанатам СССР, которые подозревают в развале страны всех, кроме нас самих.
Ко времени прохождения мною службы все прогнило уже безвозвратно, поражен был весь организм. В армии это было очень явно видно. Я знаю от друзей, служивших в других местах, что в то же время были части, где невозможно было такое, как в нашем полку или дивизии. Но происходившее у нас в части, в дивизии происходило же на глазах (а часто и с участием) командования как СКВО (Северо-Кавказского военного округа) так и чинов МО из Москвы. Как сказал нам однажды начальник штаба полка майор Кучерявый, усаживаясь за руль нашей «тройки»: «Все всё знают. И все молчат. Но смотрите у меня! Аккуратнее...». Так что...
Так что в тот момент истории наша — народа, страны — жизнь потеряла смысл. А жизнь России без того, чтобы иметь некий высший смысл невозможна; она не может премениться в нормальную жизнь каких-нибудь европейцев (Достоевский говорил о неспособности русских к середине). Если нет высшего смысла, то нет и смысла вообще. Многие, воспринявшие раздраженно мои посты про «алкашей» просто не испытали того чувства тоски по смыслу, что было в нас, даже если мы (прошу прощения за это «мы», сказанное армяном с подозрением на прожыдь, но что ж делать, я себя ощущаю разделившим судьбу именно русского народа и армянином только в смысле причастности народу, имеющему историческое будущее вместе с Россией) чаще всего не сознавали в себе этого чувства. Тот азарт, с которым мы отдавались разгулу, свидетельствовал о ней — о тоске в наших душах. Мы почти все были — потерявшие веру и смысл. И мы решили: значит, все дозволено. Русские это «все дозволено» воспринимают не с уверенной радостью, не со спокойствием, дающим возможность европейцам сегодня претворить, ввести разгул (хотя у них не столько разгул, сколько аккуратный разврат) в рамки приличий, новой нормы, а — с отчаянием. Мы не рады, мы совсем не рады этому «все дозволено», нам тошно от него. И потому мы рвем себя в разгуле так, как будто хотим на самом деле только одного: чтобы все это закончилось, наконец, чтобы скорее прекратилась эта пытка — наша обессмыслевшая жизнь.
И в этом для нас просвечивает не гарантия, конечно, но надежда на спасение, на обретение счастья (при всей видимости не-счастья, неустроенности, провальности нашей жизни сравнительно с жизнью европейцев, на что нам старательно и въедливо указывают отечественные западники) — в этой невозможности нам уметь устроиться жить вне высшего смысла. Потому что пока есть отчаяние, есть и надежда (даже если отчаяние пришло в полном отсутствии надежды). Неприемлющим жизнь без высшего смысла Бог подает, нет, не подает, но может подать помощь свыше. Обычно нам говорят, и мы сами говорим, что к помощи свыше надо воззвать. Да. Но это может быть и воплем неизвестно куда и к кому. Просто воплем боли в бездне и из бездны. И Бог, может быть, ответить нам, даже если мы не знаем, что обращаем свой вопль к Нему.  Бог — может быть! — Сам окликает нас, увидев, что мы в отчаянии, что мы уже готовы Его услышать, узнать Его голос, ибо ничто уже нас не утешит, ничто нам не заменит Его. Без Бога нет нам счастья. Счастье — для нас — это возможность почувствовать сердцем нечто драгоценное и главное, то, что возводит душу ввысь и сообщает ей глубину и крепость. Для нас ничто не драгоценно, если не имеет высшего смысла. И что, и кто, кроме Бога может дать нашей жизни смысл, сделать нас счастливыми, спасти? Но для этого прежде мы должны стать несчастными, должны впасть в отчаяние, должны разочароваться и разувериться во всем, что — не Бог.

В далеком уже 1985 году я читал в журнале «Современная драматургия» статью Валентина Распутина, в которой он цитировал Фолкнера, и скорбно соглашался с ним, примеривая его слова к России:
«Мы не упразднили истины; даже мы не способны были сделать этого. Просто она отказалась от нас, повернулась к нам спиной — не с насмешкой, или даже презрением, или (будем надеяться) отчаянием. Она просто отказалась от нас, с тем чтобы, может быть, вернуться, когда с нами что-нибудь случится — несчастье, национальная катастрофа, может быть даже (если ничто другое не поможет) военное поражение; вернуться и научить нас уважать истину и заставить заплатить любую цену, принести любую жертву <…>, чтобы вновь обрести истину и хранить ее так, чтобы она уже никогда не покинула нас...».
Тогда все это воспринималось в связи с СССР. Страна рушилась. Рушилась, прогнив насквозь (многим, впрочем, гул начавшегося обрушения показался гулом перестройки). Достаточно ли мы тогда разуверились во всем? Не меняли ли мы одну ложную веру на другую? Я помню мерзкие очереди, гигантскими червями завивавшиеся вокруг бочек с фантой. Любая очередь в вино-водочный магазин времен гонений на пьяниц была целомудренней и чище. В глазах несчастных алкашей хотя бы не светилась вера в будущее! Фанту не пили, фантой причащались...
Нами чаемая сытая свобода, обещанная «демократами», обернулась, как и должно было быть, новым крахом и отчаянием. Мы изблевали мерзкое причастие. Ничего не получилось. Да и могло ли получиться? Все, не имеющее высшего смысла, в России обречено.
И вот теперь...
А что теперь?
Я не знаю.
Что-то мы вроде строим... Хотя, как — строим? Скорее — наблюдаем, как что-то строится. Пока мало понятно — что. Вроде — сильное независимое государство, основывающееся на традиционных ценностях. Это, наверное, неплохо, да... Но зачем нам сильное независимое государство, основывающееся на традиционных ценностях?  Чтобы, наверное, выжить, сохранить самобытность?
А зачем нам жить? Как народу, как стране — зачем? Есть ли в нашей жизни смысл?
 И я хочу спросить. Достаточно ли мы отчаялись? Достаточно ли мы несчастны? Достаточно ли мы разочаровались и разуверились во всем, что не Бог, чтобы слышать Бога, когда Он нас окликает?
Готовы ли мы признать гласом Божиим даже несчастье, национальную катастрофу, военное поражение; готовы ли заплатить любую цену, принести любую жертву, чтобы вновь обрести истину и хранить ее так, чтобы она уже никогда не покинула нас?
Tags: В. Распутин, Память, Россия, Фолкнер, Художник в армии
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 28 comments