Киприан Шахбазян (kiprian_sh) wrote,
Киприан Шахбазян
kiprian_sh

Плац

Воскресным утром осени 1982 года три бойца — каптерщик и двое его гостей — сидели в каптерке третьей роты МСБ и расслабленно беседовали. Да не беседовали даже, а лениво обменивались фразами, которые больше были похожи на междометия. Разговор (если это можно назвать «разговором») был ни о чем, и не иссякал потому только, что мы — очень разные люди, соединенным лишь внешними обстоятельствами — испытывали же потребность чувствовать, будто нам интересно вместе, будто мы друг другу интересны, нужны же как-то, то есть испытывали очень человеческую потребность в единении и любви. Окно каптерки выходило на плац. И я время от времени вообще отвлекался от разговора и замолкал, втягиваемый в созерцание творящегося за окном. Осенний плац был почти весь покрыт разнооттеночным золотом опавшей листвы. Это золото листвы и какой-то мягкий золотой свет вообще, как бы слоящийся в воздухе, вызывали во мне пронзительную тоску, которую я бы назвал торжественной, но... Это как золото Ренессанса хранит еще торжественность средневековой веры, но уже трачено тленом тоскливой безнадежности.
Вдруг дверь распахнулась от мощного — так что все задрожало — удара (или не так, я смотрел в окно, да и не помню я, в какую сторону открывалась дверь, помню сам грохот удара и рвущийся звук распахиваемой двери). В помещение ворвался капитан Задорожный, бывший дежурным по части. Он сразу заорал:
— Бл…ь! Где, бл…ь, вторая рота?!! Где все, бл…ь? Меня же вы…т из-за вас, б…ди!!! Плац же, б…ь, сколько не метён стоит!!! Вы тут все ох…ли, что ли?!
Каптерщику не сразу удалось вставить несколько слов:
— Товарищ капитан, но это ж Вы в третью роту попали! Мы не знаем. Это третьей роты каптерка...
Дежурный офицер запнулся. И я, отчасти все еще пребывая в вызванном созерцанием настроении, а отчасти в силу веселости характера неожиданно (для всех, включая себя) сказал ему:
— Товарищ капитан, а не ну ли нафиг плац мести? Вы посмотрите, какая красота.
Капитан глянул машинально в окно и… замер. Он ощутил что-то. Что-то свое, возможно, совсем не похожее на то, что ощутил я. Но… В каптерке стало тихо. И все смотрели на плац. Мы были вырваны из времени и места. И помещены куда-то, где оказались глубинно едины, несмотря на сохраняющиеся различия (сегодня я сказал бы об ипостасных идиомах :)). Мы пребывали в свете и единстве чуда красоты и любви. Это длилось всего несколько секунд. Потом очнувшийся капитан заорал свое «Бл…ь! Где, бл…ь, вторая рота?!! Где все, бл…ь?» и убежал.
И все закончилось.
Но закончилось ли на самом деле?
И что значит здесь это слово — «закончилось»? Что для меня, для моего сердца, сохранившего же отчего-то (зачем-то?) давнее воспоминание, — что для меня сохранилось? Нет ли в слове «закончилось» некоего приговора капитану, на мгновение выхваченному из тупой повседневности, не дающей возможности говорить иначе, как «матом разговаривая», и вновь ввергнутого (ввергшегося?) обратно уже безвозвратно, без надежды? И нет ли любования собою, таким тонким созерцателем, тонким и сильным, настолько сильным, что способен даже хоть на мгновение поднять окружающих над этой невыносимо пошлой повседневностью, вырвать их из нее, обратить к чему-то щемяще-прекрасному? И не сказалась ли словом «закончилось» радостная уверенность, что для меня-то, в отличие от капитана, ничего не закончилось? Есть. Все это есть. А если есть, то не закончилось ли и для меня? И не оказывается ли мое воспоминание приговором и мне самому, не сохранившему главное в нем — ощущение вдруг родившегося единства сошедшихся в той давней каптерке? Нет.
Но я, как и тот капитан, все время срываюсь в тупую пошлость повседневности (в хлопоты о неметеном плаце) разделяющую нас, делающую нас чуждыми друг другу. Все время, все это длящееся время постоянно забываю о своей тоске по единению в любви. И о мгновениях, что были, были же в моей жизни.
Но ничего не закончилось. Ни для меня, ни для капитана, ни для кого. Мы не вправе выносить приговор ни другим, ни даже себе. Мы не вправе отчаянно и скорбно согласиться с поражением. Мы все-таки храним зачем-то в сердцах эти мгновения единения и любви, как бы ни виделись отчетливо и безнадежно мы друг другу и сами себе — утратившими их безвозвратно. Что может быть хуже утраты любви?
Грэм Грин сказал однажды фразу про «любить человека почти так, как его любит Бог, зная о нем самое худшее» ...

PS Сказанное не имеет в виду отрицание необходимости мести плацы J
Tags: Память, Художник в армии
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments