Киприан Шахбазян (kiprian_sh) wrote,
Киприан Шахбазян
kiprian_sh

Предательство.

В довершение ужаса Цезарь, прижатый к подножию статуи разъяренными клинками друзей, видит среди лезвий и лиц Марка Юния Брута, своего подопечного и, быть может, сына; тогда он перестает сопротивляться, воскликнув: — И ты, сын мой! Патетический возглас подхватывают Шекспир и Кеведо.
Судьбе по нраву повторения, варианты, переклички; девятнадцать веков спустя на юге провинции Буэнос-Айрес гаучо, настигнутый другими и падающий под ножами, узнает своего пасынка и с мягким укором и медлительным удивлением говорит ему (эти слова нужно слышать, а не читать): — Ну и ну, парень! Его приканчивают, и он не подозревает, что умер, дабы история повторилась.


Этот рассказ Борхеса я впервые не прочитал, а услышал из уст моего друга Сергея Манякина.
Я помню наше знакомство с Манякиным. Мы с Лешей Подкопаевым -- первокурсники худграфа -- стояли в фойе кинотеатра "Октябрь", а к нам приближались два совершенно прекрасных молодых человека в фантастически красивых вельветовых костюмах. Один -- брюнет Миша Куркчи -- в красновато-коричневом, а другой -- блондин Сергей Манякин -- в охристо-бежевом. Леша их знал, они учились на втором курсе РГФа вместе с его бывшей одноклассницей. Подошли, поздоровались. Я не забуду уже до самой смерти (а после смерти я тоже, наверное, буду помнить, вопрос только, каково: мучительно или радостно будет мое воспоминание!) как Серега протянул мне руку и небрежно бросил: "Хау арр ю". А я дурашливо ответил "окэй". Серега хмыкнул, посмотрел мне в глаза. И все. Дальше была целая жизнь. Годами мы виделись то редко, то месяцами подряд ежедневно. Я жил у него в Медведовке, он без особых стеснений звонил или стучал в мою дверь глубокой ночью и даже под утро. Но -- редко ли, часто ли мы виделись -- мы сразу "сходились", нас все время тянуло друг к другу. В этом было очень много соперничества, стремления "доказать" друг другу что-то. Он мне казался сильным, ярким, гораздо сильнее и ярче меня. Потому я всё старался если не одолеть, то хотя бы свести наше соперничество вничью :)
Я любил его и чувствовал, что и он любит меня. И не сильно нам наше соперничество мешало. Мешало, однако. Мешало открыться друг другу полностью. Мешало мне увидеть в этом сильном человеке его слабость. А так нетрудно было увидеть! Только глянуть открыто...
Достаточно вспомнить один случай, чтобы понять это (а сколько их было!).
Однажды мне позвонила его подруга, сказала, что Серега допился, у него непрекращающаяся рвота, похмелиться не может, "помирает". Я приехал на своей "Ниве", загрузил его, и мы поехали на рынок к "знакомым бабушкам" купить хоть реланиума. Но ничего не нашли. И я сказал, что надо нам "на Тюляева" (там был, да и сегодня есть, известный всем алкашам и наркоманам диспансер). Я там уже бывал и заверил Серегу, что персонал -- люди душевные сами, и нашу душу потому понимающие. Серега не хотел ехать, но выхода не было, он совсем уж поплохел...
Заведение было полутюремного типа: решетки и сетки на окнах, тяжелая металлическая дверь "с окошком", на входе менты, проверка документов... Серега вдруг робко, по-детски робко взял меня за руку. Мы прошли наверх. Женщина-врач -- действительно душевная баба -- немного успокоила его сочувствием и пониманием. Но твердо сказала, что "с недельку тебе придется пробыть у нас". "А Вы -- обратилась она ко мне, и мне показалось, что она сейчас добавит "папа" -- привезите Вашему другу спортивку какую-нибудь, пасту-щетку, тапочки. И деньги кто будет вносить?" Я вручил деньги прямо ей ("сами там решите, как их приходовать") и собрался уходить. Я пробормотал что-то ободряющее Сереге, а он вдруг жалко глянул на меня, вновь схватил за руку и со слезамии выговорил: "Мороженного привези! С начинкой... шоколадной!"... Что не дало мне сразу купить ему это мороженое или дать бабок кому-нибудь, чтобы купили и принесли? Нет, я поехал за остальным, сделав "по ходу" еще пару своих дел. Когда я вернулся, мне сказали: "Ваш друг уже спит". Бог окликал меня, открывал мне истину.
В нашу последнюю встречу я предал его. Он пришел мириться ("Ну мы же должны поговорить!"), но был пьян, не смог совладать с раздражением, и я указал ему на дверь. Я не увидел за его раздражением его слабости и любви ко мне, с которым он не мог, не в силах был жить в ссоре. Я прогнал его, чтобы через несколько лет, когда я, опомнившись, рвану в Медведовку, услышать: "Только Сергея нету. Он помер". Уже не спит, уже помер... Я писал об этом однажды в ЖЖ, но у меня не было тогда сил сказать, что я шел от его дома и твердил сам себе сквозь слезы: "Ну и ну, парень! Ну и ну, парень! Ну и ну, парень!".

Что-то есть в предательстве такое, что заставило даже свт. Григория Нисского отказать "подобным Иуде" в Царствии Небесном. Что-то заставляет нас всех более всего презирать предательство в других и стыдиться в себе именно предательства. Предаваемый -- самый незащищенный человек. Человек, открывающийся нам навстречу, всецело отдающий себя нашей любви. И вот это "ну и ну, парень" -- это от боли не просто раны, а раны от любимого и любящего человека.
А мы...

Каждый раз, когда я вспоминаю слова Евангелия: "Иисус возмутился духом, и засвидетельствовал, и сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня" и "что делаешь, делай скорее", я вспоминаю о преданных мною. Мне всегда виделось в этом "возмутился духом" и "скорее" проявление Христом Своей слабости по-человечеству (как слезы по Лазарю), немощи такой пред лицом предательства и мучительности ожидания его. И всегда, предавая друг друга, мы предаем Его, ибо уместно и о предательстве сказать теми же словами, что и:
"алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне".

Прости меня, Серега, за то, что я предал тебя. Простите меня Саша Зайцев и Володя Наухацкий, я предал вас, когда я сначала вступился за вас перед дагами, таким героем выступил, что даже услышал: "Давай рядом с Каро сядем. При нем они хрен тронут". А потом ночью трусливо "не понял", зачем вас позвали из палатки подосланные дагами солдатики (и всю жизнь потом я рассказывал первую часть, где и действительно выглядел очень неплохо, но молчал об этом ночном предательстве).
Простите меня все, кого я не расслышал (простите мне мою тупую черствость!), или, расслышав, сделал вид, что не слышу (простите мне подлую низость мою!). Простите меня -- подобного Иуде, но жаждущего уподобиться Петру.
Простите меня, преданные мною. Не предавайте меня! Простите.
Tags: Память, Писание, Сергей Манякин
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments